Другая жизнь

Такси остановилось на стоянке, на самом краю Северного мыса. В семидесяти метрах внизу лежал бледный, едва освещенный утренним солнцем пляж. В левом его углу дюжина резвых туземцев играла в крикет, поодаль в противоположность им сонно передвигались любители ушу. Было еще несколько йогов, напоминавших о скульптуре времен социалистического реализма, да пара бледнокожих девушек, распластавшихся на песке с утра пораньше в неуемном стремлении побыстрее загореть.
Третий день дул западный ветер, и океан, и обычно-то неспокойный в Варкале, казалось, сошел с ума. С усердием землекопа он выбрасывал из глубин трехметровые валы, напоминавшие идущих в психическую атаку белогвардейцев из фильма «Чапаев». Их ряды бесстрашно приближались к берегу и, рушась на сырую гальку, отстреливались тысячами брызг. На соседнем утесе стояли и всматривались в море индийцы: за полосой прибоя, мелькали в волнах легкие лодки. Стоило кружившимся над водой чайкам, сбиться в кучу, как тотчас же к ним устремлялось несколько суденышек.
- Вряд ли найдут, - проследив мой взгляд, сказал таксист. – Уже сутки как должен был вернуться. – И он рассказал мне о Кутаппане, тридцать лет ходившем рыбачить в одиночку. В общем, история была не заслуживающей внимания. Однако сейчас, когда рыбак пропал, все, связанное с ним, приобретало особое значение. «Надо же, совпало, - подумал я. – Тридцать лет возвращался, а стоило мне появиться – и, вот, нет его». Почему-то показалось, что сразу уйти будет некрасиво, и для приличия я недолго помолчал, глядя на волны, а потом расплатился и отправился искать гостиницу.
Варкала нависала над океаном и обрывистым берегом напоминала виденные в детстве картинки с острова Капри, где Максим Горький принимал Ленина.
Мыс был опоясан асфальтовой дорожкой, проезжей для рикш, но слишком узкой для автомобилей. Вдоль нее, плечом к плечу, стояли сувенирные лавки – гостиницы прятались за их спинами. В небе, над самыми верхушками пальм, кружил дельтаплан. Юноша с вытянутыми, плотно прижатыми друг к другу ногами, в огромных круглых очках напоминал сказочную рыбу, плывущую под пестрым зонтиком по небесам. А сам летательный аппарат, как клеймо мастера на китайской гравюре, привносил в пейзаж праздничность и завершенность.
Я бросил рюкзак в домике, снятом за четыре доллара в сутки, и отправился бродить по берегу. Мартовское солнце жгло нещадно, и крыши продуваемых всеми ветрами прибрежных кафе призывно хлопали парусиной. Я сел за столик в случайном месте с названием «Утапам», заказал ласси с папайей и раскрыл местную газету: в Кашмире гремели взрывы, в Боливуде набирал обороты финансовый скандал; еще шли какие-то предвыборные баталии, в которых я понимал не больше, чем в местных видах спорта. Единственной живой страницей была история о бизнесмене, выбросившем секретаршу из окна, но газетчики мусолили ее уже три номера подряд. В общем, читать в газете было нечего. Я допил ласси и отправился к маячившей неподалеку рыбацкой деревне. Метров через сто дорога начала спускаться, потом поскакала по широким каменным ступеням и уже совсем внизу превратилась из асфальтированной в песчаную.
На берегу в беспорядке лежали длинные лодки – такие охотно рисуют в исторических и приключенческих романах. Вокруг них суетились рыбаки: собирали сохнущие на песке сети, складывали кольцами якорные канаты, ремонтировали потрескавшиеся борта. Это последнее было самым интересным: двое индийцев – один внутри лодки, другой снаружи – пропускали сквозь ряд отверстий от носа до кормы скрученный шпагат. Получалось что-то вроде шва на ткани. Потом шаг за шагом натягивали его и вбивали в отверстия клинья. Доски, между которыми еще недавно зияли щели, стягивались так плотно, что, казалось, стыков вообще нет.
Говорят, что есть три вещи, на которые можно смотреть бесконечно – на огонь, на волны и на то, как работают другие люди. Наверное, я наблюдал за рыбаками слишком долго, и вид у меня был излишне праздный – один из них сердито взглянул в мою сторону и что-то сказал товарищу, после чего тот рассмеялся. Я почувствовал неловкость и уже собрался было уходить, когда второй рыбак окликнул меня.
- Сэр, не хотите поработать? Вон, вы какой большой!

Замечание застало меня врасплох: в сравнении с невысокими индийцами, я и в самом деле казался огромным. От этого мне вдруг стало как-то особенно неловко, словно будь я пониже ростом, и мое безделье не выглядело бы столь вызывающим.
Я направился к рыбакам и пристроился последним, шестым, в цепочку – бригада укладывала сеть. Это напоминало конвейер – каждый складывал свой кусок и передавал соседу. Сети были длинными, и операцию приходилось повторять помногу раз. Ближе к лодке тюк становился неподъемным, приходилось тащить его вдвоем. От работы, со стороны казавшейся нетрудной, на открытом солнце меня уже через полчаса начало подташнивать. Хотелось сесть на песок и отдышаться, глаза заливал пот, и все тело было липким и чужим. К счастью, сети вскоре закончились, и я вознамерился потихоньку улизнуть, но не тут-то было: хромой рыбак, с которым я работал в паре, махнул мне – мол, пойдем, поможешь!
Сверху снаряженные лодки накрывали деревянными щитами, напоминавшими деревенские крыши. Мой напарник стал впереди. Уж не знаю, сколько весила та крыша, а только дважды по дороге я просил передышки. Рыбак смотрел на меня с сомнением. Маленький, черный – мне он казался муравьем, способным тащить груз в десятки раз превышающий собственный вес.
Солнце клонилось к западу, шторм, наконец, затих, и лодки были готовы к выходу в море. Кто-то угостил меня кокосовым орехом, и я от нечего делать спросил, сколько мне причитается за работу. Рыбаки разом посерьезнели и заговорили между собой на местном языке, малайалам. Разговор длился долго, и я не раз успел пожалеть о своей глупой шутке. Наконец, бригадир повернулся ко мне и сказал, что хоть я и работал не хуже остальных, заплатить мне, как помощнику, могут лишь половину рыбацкого жалованья. Я понимающе кивнул – мне причиталось сорок рупий, или что-то около доллара. Бригадир принялся отсчитывать деньги, а на меня вдруг накатил приступ смеха. Я смеялся и не мог остановиться. Спроси кто-нибудь из рыбаков, что меня рассмешило, и я бы не ответил. Все во мне пузырилось, как пиво, благодарностью за то, что свободен: могу жить, где хочу, могу, гуляя по берегу, остановиться и помочь рыбакам, и, главное, могу с легкостью отказаться от того, что заработал!
Жизнь была прекрасна тем, что все еще оставляла выбор. Я с разбега нырнул в волну и не почувствовал волны – вода и кровь были одной температуры. В этом океане можно было жить. Мы в нем когда-то и жили в полной гармонии с самими собой, жили и были счастливы. А потом выползли на берег, лишились жабр, нарастили позвоночник, и все пошло через пень-колоду. У многих, во всяком случае…
Я возвращался на Северный мыс, пиная найденный по дороге теннисный мячик и насвистывая старинный французский марш. Перед ресторанами уже выставили столы со свежей рыбой. Рядом мальчики раздували угли в грилях. Опускался вечер, и туристы готовились съесть то, что за день наловили для них рыбаки. Я долго смотрел на двухметровых акул и лишь немногим уступавших им голубых марлинов, на сочащихся кровью тунцов и страшных в своем изяществе меч-рыб, потом обошел рыбу помельче – желтохвостиков, морских окуней, скумбрий – и никак не мог выбрать, кого сегодня буду есть. Наконец, я заказал плоскую рыбину, похожую на камбалу, – уж больно аппетитно ее нахваливал местный ресторатор, и устроился с бутылкой пива за столиком у края обрыва. В полусотне метров внизу шумел океан. Полоска горизонта, как щель в гигантской раковине, напоминала фотоснимки из космоса. Она светилась напряженным светом, в котором были различимы все семь составляющих. Под ней на черной воде виднелись рыбацкие лодки. Я всматривался в сумерки, даже не пытаясь найти «своих» рыбаков – просто думая о них. Они остались в другой жизни – жизни, к которой я на мгновенье прикоснулся, сматывая сети на горячем песке. А теперь вернулся к своей. Мы все были свободны, и каждому из нас был дан выбор. Рыбаки выбрали рыбачить, а я выбрал рыбу, похожую на камбалу.
На берегу, прямо подо мной, какой-то мальчик укладывал снасти в короткую лодку со скрученным вокруг мачты парусом. Официант принес дымящуюся, завернутую в пальмовый лист еду. Я отогнул жесткий темно-зеленый лист, и рыбина взглянула на меня запекшимся янтарным глазом. Только сейчас я почувствовал, как проголодался. Мальчик внизу изо всех сил толкал лодку, пока та не пошла – вначале медленно, потом все быстрее она отходила от берега. И на ходу он прыгнул в нее.
- Что он там делает? – спросил я официанта, показав вниз. Мой взгляд метался между блюдом, от которого шел тяжелый дурманящий запах, и незнакомым мальчиком, который отчего-то тоже тревожил меня.
- Уходит рыбачить. Что-то случилось, сэр? – официант явно не понимал, чего я от него хочу.
- И родители пускают его одного? Ему ведь лет пятнадцать, не больше…
- Тринадцать, сэр. У него отец вчера утонул.
- Это тот, который в одиночку ходил?
- Тот самый, сэр.
Передо мной лежала плоская свежепожаренная рыба, чуть дальше лодка – крошечное суденышко с тринадцатилетним мальчиком – уходила в море, и совсем далеко все еще светился наэлектризованной нитью горизонт.
- Не нашли его?
- Пока нет, сэр. Чего-нибудь еще?